• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи без темы (список заголовков)
13:13 

ДУРА

кто ответит мне на вопрос кому я нужна если все меня сторонятся и это грустно правда говорят , что я бука нет просто не всегда люди привыкли с такими как я не в реальной так и в виртуальное общения , ладно отвлекусь от мрачных мыслей и почитаю книгу :( ; :)Может во мне что то не так . И не советую читать мои 9( вот такие посты ) , потому что я пишу их для себя ,но и скрывать не хочу .Я могу обвинять всех во круг , но зачем ? так или иначе я останусь собой "флишен ит моу " А кому я нужна ? маме папе ... а кому еще никому и это плохо и я в этом виновата ДУРА.:bang:

16:09 

Хочу тебя и видеть и слышать и трогать .Хочу твою нежность и сладость и строгость .Хочу твою душу и разум и тело .Хочу чтобы ты мне в глаза посмотрела .Чтоб целовались , и чтобы касались. Чтоб кончики пальцев от страсти сжимались. Хочу нежно прекрасно ,тревожно. Но зная что это сейчас невозможно .Сколько в жизни яркой краски :солнце музыка цветы .В этом мире всё как в СКАЗКИ, потому что в ней есть ты.




Некоторые люди ищут свою вторую половинку всю жизнь, бывает, так и не находят. А кто-то даже не напрягается, любовь дается ему просто так — с самого рождения. Преподносится на блюдечке, точно баночка с детским питанием. Хорошо кушай, расти и будь умницей. Чего уж проще?
Интересно, кто еще знает, что слон, даже если очень захочет, не сможет пройти по радуге? Я сначала этого, конечно, не понимала. И про слона, и про радугу, и про свою любовь…
Смешно и грустно, но вторую половинку некоторым действительно дарят раньше, чем мозги. И такие бедняги не в состоянии оценить по достоинству подарок. Мозгов-то нет!
Живешь-живешь — много лет любовь рядом, она каждый день улыбается тебе, и ты ей беззаботно улыбаешься, любишь ее, но не понимаешь. Абсолютно не осознаешь, что вон то — обычное, повседневное, привычка, можно сказать, — это она и есть. И тарелка спагетти довлеет уже над башкой, все очевидно: он — твой Бродяга, а ты его Леди . Где, черт возьми, вилки? Чтоб намотать на них спагетти, а потом сложить губы дудочкой, так шумно втянуть макаронину в рот и — бац — другой ее конец у твоей половинки. И сердечки как мыльные пузырьки полетели ввысь, можно протыкать их вилкой — чпок-чпок-чпок…
Мои спагетти — лапша, которую я сама повесила себе на уши. А на глаза положила два огуречных кругляша. Хотя, может, это вовсе была не я? Это вполне мог сделать Бог. Моя мама думает, валить на Бога очень удобно. Вот только какая разница, на кого? Страдать-то мне!
Много иронизирую — а на самом деле я совсем не такая. Я просто несчастна. Смотрю на мир без огуречного кругляша. Господи, какая тоска!
Любовь — это счастье. Нужны годы, чтобы однажды понять, что твоя жизнь сосредоточилась в смешливых родных глазах, и лишь один миг, чтобы все разрушить — два слова. Те ДВА… они убили нас. Мы, как скорлупка фисташки, распались на две половинки. И больше не принадлежим друг другу.
Сердце — не киндер-сюрприз, посмотреть, что внутри, нельзя. Можно только слушать и верить…
А я была тогда глупая, хотела непременно увидеть игрушку. Одних лишь слов о том, что она принадлежит мне, показалось недостаточно…

Часть I

Глава 1
Священные тапки

Мы родились в один день, в один час, в одну минуту, с разницей в несколько секунд. Он старше меня! Первое, что мы увидели в своей жизни, — это друг друга. Наши матери рожали на соседних койках, и когда акушер и его ассистент приняли роды, им показалось забавным показать младенцев друг другу. Мама всегда очень жалела, что у нее в тот момент не было ни фотоаппарата, ни сил. Тетя Оля тоже. Меня назвали Вероникой, просто и со вкусом, а его — Антоном. У меня были черные волосы, а у него совсем их не оказалось — он родился лысым.
Наши мамы стали неразлейвода! Они подружились, еще пока лежали в больнице в одной палате. У них оказалось много общего: обе не замужем, тащатся от душки Роберта Редфорда, работают бухгалтерами, а любимый роман «Унесенные ветром».
Мы с Антоном не расставались. Нас даже мыли в одной ванночке. А тетя Оля каждый раз пела песенку: «Жили у бабуси два веселых гуся, Петя и Маруся…»
Я всегда думала, это придумали про нас. Потом, когда мы стали постарше, Антон сказал, что вовсе не про нас.
Мое первое воспоминание о нем незабываемо!
Мы сидели в комнате на горшках друг против друга. У меня был красный с цветочком, а у него синий с попугаем. Антон тогда страшно вытаращил свои каре-зеленые глаза и сказал:
— Если ты будешь тужиться, у тебя глаза вылезут и никогда не залезут назад.
Я так перепугалась, вскочила с горшка, а трусы болтались в коленях, и когда я побежала, то запнулась и, упав, разломала Антошкин городок из кубиков, построенный на полу. Тетя Оля так и нашла меня среди груды кубиков с голым задом. Но я еще не понимала, что это неловко. В детстве вообще многие вещи воспринимаешь иначе.
Может, дело в росте? Когда ты маленькая, смотреть на что-то свысока просто нереально. А когда большая, да еще и на каблуках, тут-то и начинается…

— Ники, сколько у тебя сегодня уроков? Ты на подготовительные курсы в институт успеешь? — спросила мама и быстро намазала мне на булку куриный паштет. — Кушай скорее!
— Успею-успею…
Я ненавижу утро, ненавижу школу и ненавижу…
Всякие ученые-кипяченые утверждают, будто человек, который первым делом спросонья улыбается, — это успешный человек.
Сия сказка не про меня. Потому что спросонья я первым делом ненавижу.
Сижу как квашня в старой матросской майке на высоком табурете, какие бывают в барах, пальцами ног держусь за холодные тонкие ножки и ненавижу. Передо мной на кухонной стойке стакан апельсинового сока и бутерброд с паштетом.
— Мя-яа-ам… дай мои тапки!
Кого-то я себе напоминаю, где-то это уже было. Крутится в голове, крутится, а вспомнить не получается!
Мама бросила на бегу тапки. Одна из них попала мне в спину. Кстати, мама этого не заметила. Все делает второпях! Смотрю я на нее, такую молодую, красивую, успешную женщину, и мне грустно. Можно подумать, это ей шестнадцать, а я в своей древней майке — как старый матрос при смерти.
— Родная, — мама все так же на бегу смачно чмокнула меня куда-то в правую лобную долю. — Я убегаю, ключи не забудь! Все, до вечера! Пока-пока!
— Все-все, — махнула я рукой.
Не терплю, когда меня отрывают от моей утренней ненависти. Тапки смотрят грустно, глаза у них такие… впрочем, как у всех мопсов. Ведь мои тапочки — это коричневые морды собак.
Антон подарил. Ай, наверное, проще перечислить, чего он мне не дарил. Хотела их выкинуть, даже сделала это год назад, упаковала в целлофановый пакет и бросила в мусоропровод. А потом всю ночь не спала, вспоминала, вспоминала…

Мне было семь лет. В комнате — аж пять букетов мимоз. Маме на работе всякие мужики надарили. Тогда я об этом не думала — вот так… Цветы меня радовали, от них вкусно пахло.
Тетя Оля позвонила нам заранее и сказала, что Антон придет нас поздравлять.
Мама вынула из шкафа мое самое нарядное платье, малиновое с утятами на подоле, и заплела мне две косички. А еще сделала гоголь-моголь.
Ждали мы, ждали, час, два, три. Потом я позвонила тете Оле и спросила, когда же придет Антон. Она так перепугалась, даже голос задрожал. Не прошло и семи минут, как примчалась к нам. Вместе с моей мамой они побежали на поиски, а я осталась дома, на случай, если Антон явится сюда.
За окном уже стемнело, я сидела на кухне, и даже любимый гоголь-моголь мне в горло не лез от страха.
Антон совсем не такой, как другие мальчишки — безмозглые бездари. Он серьезный и, если уж что-то обещает, всегда выполнит. Ему всего-то и надо было зайти в магазинчик цветов и сувениров в нашем дворе, два шага от парадной… Я знала, что случилось нечто плохое, — мы все знали. Мама каждые пять минут звонила домой с таксофона — проверяла, а мне и сказать было нечего.
Я глядела на банку с гоголь-моголем и слушала, так боялась пропустить звонок в дверь.
И когда раздался звонок, от испуга и неожиданности я свалилась на пол. Было очень больно, это все моя привычка держаться пальцами ног за ножки табуретки виновата. Как я верещала! Антон даже с лестничной площадки слышал.
Я открыла ему дверь и сразу позабыла о своих отдавленных табуретом ногах. Антон выглядел совсем не как Антон! Он крайне ухоженный мальчик, а тут: светло-русые волосы вздыблены, куртка порвана, штаны, ботинки в грязи, из носа в две струи кровь, а в руках, без упаковки, коробочки и бантика, огромные коричневые тапки в виде морд собак.
Он дал мне тапки и сказал:
— Это тебе. Поздравляю с Восьмым марта!
Я их взяла и даже не знала, что ответить. Они могли на голову мне налезть, не то что там на ноги.
Антон прошел в коридор, стянул куртку, взглянул на меня и застенчиво пробормотал:
— Ты не смотри, что они больше, это на вырост!
Ну, я подумала-подумала и решила: а ведь он прав. В самом деле, моя нога не всегда будет маленькой.
Я обняла его:
— Это самые лучшие тапки на свете!
Он так обрадовался! И сразу все мне рассказал: как к нему пристали старшие мальчишки, побили, отняли деньги на подарки, и ему пришлось искать что-нибудь очень дешевое, на сумму, которую хулиганы не нашли в потайном кармашке. Антон признался: эти огромные тапки — единственное, на что ему хватило денег. Их продавали с огромной скидкой из-за размера — ни у одного ребенка такого не было.
Я отвела Антона в ванную и дала ему свой спортивный костюм. А потом стырила из каждого маминого букета по веточке и, сложив в новый, упаковала его в красивый блестящий пакетик. Как будто Антон принес. В то утро, когда я ходила в ларек за батоном, старенькая соседка подарила мне мягкого медведя. Вроде как на праздник, ну и просто потому, что я хорошая девочка и частенько помогаю ей нести сумку из магазина. Мама медвежонка еще не видела, поэтому мы с Тошей решили выдать мишку за дополнительный подарок к тапкам.
Пришли наши мамы, а мы как примерные дети сидели на диване, пили гоголь-моголь и смотрели телик.
Тетя Оля такой подзатыльник сыну отвесила, так закричала… Она мне тогда ужасно не понравилась, я ее чуть ли не возненавидела. Моя же мама, когда я посмотрела на нее, мысленно прося о помощи, отвела глаза. Это мне тоже показалось гадким.
«Что ты купил?! Бестолочь!» — кричала тетя Оля. Она выхватила у меня тапки и замахнулась ими на Антона. А я вцепилась в них и разрыдалась.
Все так опешили, кинулись утешать, обнимать и меня, и тапки, что ругать Антона тетя Оля совсем позабыла.
Чуть позже мы вчетвером сидели на диване с миской попкорна, посыпанного сладкой пудрой, пили лимонад и смотрели «Болто». Обе моих ноги были в одной тапке, а ноги Антона — в другой.
И лишь через несколько дней, когда мы возвращались из школы и проходили мимо спуска в метро, Тоша вдруг признался: «Мне не хватало на тапки десяти рублей…»
Я удивилась, спросила, где же он взял деньги?! И тогда он потянул меня за руку в подземный переход. А там остановился возле старика в черных очках, одетого в грязное серое пальто, и положил в баночку из-под майонеза мятую купюру…

Я залпом выпила сок, засунула булку с паштетом в рот и, вздохнув, уставилась на свои чудо-тапки.
Разве могла я расстаться с этими коричневыми собачьими мордами? Конечно, нет! Тогда, год назад, на следующий же день после того, как выбросила тапки, с полпятого утра караулила дворничиху у подъезда — ждала, когда та откроет люк мусоропроводной шахты. Кажется, тетя Люба, та самая дворничиха, очень повеселилась, наблюдая, как я смело прошла по куче мусора и вытащила пакет с тапками из-под всякой мерзости…
Стрелки часов указали на восемь, я нехотя сползла с табуретки и пошла собираться в школу.
Занятия начинаются в полдевятого. Я всегда прихожу минута в минуту, лишь бы не стоять возле кабинета с подругами. Не хочу никого видеть и слышать, дело тут уже не в утренней ненависти. Мое сердце больно, вряд ли излечение будет скорым. В своем внутреннем мирке я, в извечной полосатой майке до колен, тапках-собаках, со спутанными волосами, сижу у окна и слушаю дождь. И мне ничего не хочется — ни-че-го.
Но пока я существую во внешнем мире, приходится быть и другой. Как сейчас. Мама купила мне симпатичную черную узенькую юбку. Вот она как раз на мне. А еще белый свитерок и новенькие сапожки на тонком каблучке. Волосы я всегда убираю в высокий хвост. Мне идет.
Я вышла из дома и двинулась по тихой улочке к школе. Всего-то пять минут ходьбы.
С особым наслаждением давлю желтые листья на мокром асфальте. Будто они повинны в том, что лето закончилось, лето без Него, и наступил сентябрь. Месяц уже хожу в школу, а все никак не свыкнусь…
— Вероника! Подожди меня! — послышалось позади.
Я обернулась.
Наверное, улыбаюсь. Хотя, вполне возможно, и нет. Ко мне бежит одна из моих подруг. Как ее зовут? Не помню. Плевать. У меня их двенадцать, как месяцев в году.
Подруга мне радостно помахала.
— Какая юбочка! — восторженно оглядела меня одноклассница и, шагнув навстречу, подставила щеку.
Я чмокнула ее, затем тоже окинула взглядом с ног до головы, заметила на руке браслет и в тон подружке воскликнула:
— Лапуль, какой классный! Я тоже себе такой хочу!
Девица просияла:
— Ой, он старый уже, мы с маман купили его, когда ездили на ярмарку…
Почему у меня нет пульта, который мог бы убавлять звук?
Я всех зову лапулями, чтобы не запоминать имена. Подружки думают, это прикольно. Что ж, очень может быть. Только почему я выбрала именно это слово? Неужели мне нравится день за днем отбойным молотком вгонять себе в сердце железные колышки? Лапуля — тук — умри, лапуля — тук — умри, лапуля — тук — умри… тук-тук-тук…
У «Карт-бланш» есть старая песня со словами: «Называй меня зайкой, называй меня котенок, называй меня львенок, называй меня слоненок, называй меня, как хочешь, только будь со мною рядом, и я сделаю тебя самой счастливой в награду…» Да. Я могла называть его, как хочу.

Нам с Антоном было по восемь, когда в моду вошли «Лапы», «Лапочки», «Лапушки», «Лапули» и прочие обзывалки звериных конечностей.
Мы с Тошей стояли в очереди за мороженым. Мамы дали нам денег на сахарные трубочки — наши любимые. У нас даже традиция была: есть до хрустящего кончика, а потом меняться. И как такое только в голову взбрело?
Мы ели, и каждый из нас переживал, как бы другой не отъел от кончика больше, чем полагается. А если случалось, что кончик у мороженого был отломан, мы смотрели друг на друга, как будто случилась катастрофа. Я-то еще и разныться могла!
В тот день стояла ужасная духота, мы изнемогали в длинной очереди. От скуки я прислушивалась к глупостям, которые нашептывали друг другу влюбленные, стоящие перед нами. Не помню уже, чего они болтали, но одно слово запало мне в душу.
Девушка передала парню свою сумочку и капризно протянула: «Ла-а-апа, ну подержи-и-и!»
Сама не знаю почему, но мне слово понравилось!
Мороженое мы купили, устроились на скамеечке в парке, съели до хрустящих кончиков, потом обменялись — все как обычно. Антон всегда ел быстрее меня, уж как в себя ни запихивала, он меня опережал. А потом сидел и тыкался губами в кончик, поджидая, когда я закончу, или водил им у меня перед глазами, издавая такой звук: «Вжи-и-и… зи-и-и-и… жы-ы-ы», типа, машинка.
На следующий день мы снова гуляли в том парке, и когда Антон предложил: «По мороженому?» — я спросила:
— Слушай, а можно я буду тебя Лапочкой называть?
Он удивился, ресницами похлопал и с большим сомнением пробормотал:
— Ну если тебе хочется…
Так и решили.
Мы подошли к тележке с мороженым, и я громко, во всеуслышание, спросила, обращаясь к Антону:
— Лапочка, ты какую трубочку будешь, с клубничной начинкой или обычную?

17:08 

Пишите буду рада ответить на ваше отзывы , просто очень хочу найти друзей.

Жизнь вот так всегда

главная